* * *
Революционное рабочее движение в России возникает в 1870-е годы. Промышленный пролетариат России делился тогда на две сильно различающиеся группы: высококвалифицированных и высокооплачиваемых "заводских" рабочих (в первую очередь - металлисты) и неквалифицированных и низкооплачиваемых "фабричных" (прежде всего - ткачи). Для характеристики обеих групп приведем обширную выдержку из работы Плеханова "Русский рабочий в революционном движении":
"Само собой разумеется, что между рабочими, как повсюду, я встречал людей, очень различавшихся по характеру, по способностям и даже по образованию. Одни... читали очень много, другие так себе, не много и не мало, а третьи предпочитали книжные "умные разговоры" за стаканом чаю или за бутылкой пива. Но в общем вся эта среда отличалась значительной умственной развитостью и высоким уровнем своих житейских потребностей. Я с удивлением увидел, что эти рабочие живут нисколько не хуже, а многие из них даже гораздо лучше, чем студенты...
Прошу читателя иметь в виду, что я говорю здесь о так называемых заводских рабочих, составлявших немалую часть петербургского рабочего населения и сильно отличавшихся от фабричных, как по своему сравнительно сносному экономическому положению, так и по своим привычкам. Фабричный работал больше заводского (12 -14 часов в сутки), а зарабатывал значительно меньше... Он носил ситцевую рубаху и долгополую поддевку, над которыми подсмеивались заводские. Он не имел возможности нанимать отдельную квартиру или комнату, а жил в общем артельном помещении. У него были более прочные связи с деревней, чем у заводского рабочего. Он знал и читал гораздо меньше, чем заводской, и вообще был ближе к крестьянину. Заводской рабочий представлял собой что-то среднее между "интеллигентом" и фабричным: фабричный - что-то среднее между крестьянином и заводским рабочим. К кому он ближе по своим понятиям, к крестьянину или заводскому, это зависело от того, как долго он прожил в городе...

Спрашивая рабочих, чего именно они требуют от революционной литературы, я получал самые разнообразные ответы...Один больше всего интересовался вопросом о боге и утверждал, что революционная литература должна направить главные свои усилия на разрушение религиозных верований народа. Других интересовали преимущественно исторические, политические или естественнонаучные вопросы. В числе моих приятелей - фабричных был даже такой, которого особенно занимал женский вопрос" (39, сс. 64, 68, 76).
Высококвалифицированный и образованный "заводской" рабочий, точно так же, как и грамотный и искусный парижский ремесленник, прекрасно знал, что он, со своим практическим умением и теоретическими знаниями, сумеет управлять производством ничуть не хуже капиталиста. "Фабричный", стоявший еще одной ногой в разоренной деревне, знал и старую помещичью, и новую буржуазную эксплуатацию - и был одинаково враждебен им обоим. Из общинной деревни он принес в город навыки коллективной самоорганизации и вековую непримиримую ненависть против "белоручек" и "мироедов". Среди героев первого этапа революционного пролетарского движения в России мы находим способного своими теоретическими знаниями заткнуть за пояс любого интеллигента искусного краснодеревщика Степана Халтурина, пожалуй, крупнейшего русского революционера из рабочих; его товарища по Севернорусскому рабочему союзу, работавшего за границей и знавшего три иностранных языка слесаря Виктора Обнорского, но также малограмотного "фабричного", ткача Петра Алексеева.
Революционеры-народники, первоначально видевшие в пропаганде среди городских рабочих преимущественно способ с пользой занять время, когда нет возможности вести пропаганду среди крестьян, вскоре с удивлением обнаружили, что городской пролетариат куда более восприимчив к социалистической пропаганде, чем крестьяне. То, что причиной тому была вовсе не внеисторическая предрасположенность индустриального пролетариата к социализму, можно убедиться на печальном опыте современных марксистских групп, пропаганда которых (и не только в России) не встречает практически никакого активного отклика в промышленном пролетариате.
Правильно подметил Яр. Вовкулак: к восстанию против невыносимой жизни склонен тот, для кого эта жизнь - чужая и принудительно навязанная, кто знал иную жизнь, хотя бы эта иная жизнь была еще более невыносимой. В 1870-е годы крестьянин все еще пребывал в прежней, привычно - мучительной жизни, хотя устои этой привычно - мучительной жизни уже начинали заметно шататься, будучи разъедаемы капитализмом. Рабочий первого поколения, находившийся между двумя одинаково враждебными ему мирами, феодальным и капиталистическим, куда острее чувствовал неправду и ненормальность давящего его мира.
Русским рабочим 1870 - 1917гг. была свойственна огромная тяга к знаниям. Только вооружившись знаниями, понимали они, можно победить мир неправды и неволи. В воспоминаниях Ивана Бабушкина рассказывается, как в юности они вместе с задушевным приятелем, таким же молодым рабочим Костей жадно выискивали стоящие книги и в поисках таких книг натолкнулись на связанного с революционными кружками рабочего Ф.:
"Идя к его станку, я ожидал услышать от Ф. что-либо особенно умное, но он на первый раз отпугнул меня своими суровыми словами и вопросами.
- Ну что? О чем думаешь?
- Да книжку бы какую-либо умную достать, - пробормотал я.
- На что тебе она? Что ты будешь делать, если прочитаешь не одну умную книжку?
- Плохо - говорю - вот, что нас обижают и правды не говорят, а все обманывают.
- А что ты будешь делать, если правду узнаешь?" (3, с. 22).
С уважением к знаниям соединялось уважение к носительнице этих знаний, революционной интеллигенции:
"Трудно передать, как глубоко мы с Костей ценили этих людей, особенно если взять во внимание, что мы, неразвитые люди, не могли не чувствовать удивления тому, что люди из другой среды бескорыстно отдают нам знания и пр. И после более близкого знакомства с другими интеллигентами и учительницами мы долго еще не могли отделаться от этого чувства. Как тяжело было терять кого-либо из таких интеллигентов, за которых готов был бы понести что угодно, всевозможные тягости и лишения. Конечно, постепенно, часто встречаясь с интеллигентами, теряешь то особое чувство к интеллигенту как к особенному человеку, а одинаково чувствуешь потерю как близкого товарища рабочего, так и товарища интеллигента, но это уже получается спустя продолжительное время знакомства с интеллигенцией, когда острое чувство, получаемое при первой встрече, притупляется, низводясь на обыкновенное искреннее чувство" (3, с.30).
Следует подчеркнуть, что разночинная революционная интеллигенция 19 века была вполне достойна такого уважения. Разночинный интеллигент в царской России в эпоху домонополистического капитализма был таким же мелким самостоятельным производителем, как крестьянин или кустарь, как и они, подвергался эксплуатации как со стороны разлагающегося феодализма, так и со стороны нарождающегося капитализма, и не отделял своих интересов от общих интересов трудящейся массы, из которой обыкновенно происходил.
Своей героической борьбой против самодержавия - от хождения в народ до эпопеи народовольческого террора - революционеры-народники доказали, что они не болтуны и демагоги, а люди дела, а общественный резонанс их борьбы волей-неволей заставлял даже самых отсталых и невежественных рабочих задумываться: "Что за люди эти сицилисты и за что они царя убили?". В итоге, когда через 10 лет после борьбы "Народной воли" молодой Иван Бабушкин поступил работать на Семянниковский завод, по заводу все еще ходили легенды о народовольцах (см. 3,сс. 13-14, 23). Быль в таких легендах густо перемешивалась с небылицами, понять, что происходило на самом деле, было невозможно, но у молодых и активных рабочих подобные легенды вызывали жгучий интерес: что это за люди были, кто, не убоясь виселицы, пошел на самого царя?...
Революционное народничество 1870-1880-х годов потерпело непосредственное поражение, но оно пробило стену между революционной интеллигенцией и народом и вынудило врагов бояться революционеров, а трудящиеся массы - их уважать. Правильно понял дело Ленин, когда сказал: "эти жертвы были не напрасны, они способствовали - прямо или косвенно - пробуждению русского народа".
...История несправедлива. Она помнит по именам и лицам немногих, причем говорливые и писучие интеллигенты запоминаются ею куда лучше, чем пролетарии. Поэтому возникает обманчивое представление, будто Великую революцию 1917 - 1921гг. подготовили и совершили Плеханов, Ленин, Троцкий, Сталин и несколько других "вождей", что эти вожди лепили революционный пролетариат по собственному усмотрению и произволу. Плодом такого обманчивого представления является разделяемая сейчас многими пролетариями идея, будто все беды современного пролетарского движения в России происходят оттого, что у него нет "Ленина", мудрого и энергичного вождя.
Чушь, чушь и еще раз чушь! Не оттого нет массового революционного пролетарского движения, что нет Ленина, а оттого нет Ленина, что нет революционно-пролетарского движения! Сила, приписываемая Ленину, была на самом деле силой десятков тысяч революционных рабочих, инициативного пролетарского меньшинства, увлекавшего за собой на борьбу всю рабочую массу. Сейчас во множестве бродят неприкаянными ленины, троцкие, свердловы, махно, наверное, и сталины, но нет пролетарской борьбы, а потому все способности и таланты этих потенциальных лидеров пролетарской борьбы пропадают без толку.
Еще раз: сила революционного движения в России заключалась не только и не столько в его знаменитых вождях и героях, сколько в массе рядовых революционеров-пролетариев, а также порвавших с буржуазным миром революционных интеллигентах, в тех, кто при необходимости шел ради революции на смерть, а при необходимости столь же неуклонно отдавал революции год за годом всю жизнь, кто и в периоды самой глухой реакции не склонял голову и не прекращал борьбу, и кто не ждал для себя иной награды, кроме освобождения рода людского.
Одним из периодов глухой реакции были 1880-е годы, когда революционное народничество было разбито, а уцелевшие рабочие кружки предоставлены самим себе. Передовые рабочие-кружковцы должны были действовать в крайне враждебном окружении, должны были уметь так вести пропаганду, чтобы о ней не узнали ни мастер, ни хозяин, ни полицейский, и в то же время использовать каждый удобный случай, чтобы пошатнуть в уме того или другого товарища-пролетария устои господствующих предрассудков. Для этого требовалась недюжинная способность разбираться в людях, отличать с первого взгляда хозяйского лизоблюда или не владеющего собой пьяницу, которые не должны были догадываться ни о чем, от еще сырого рабочего, которому нужно было вначале осторожно приоткрыть краешек правды, и находить рабочего сочувствующего, с которым можно было говорить о многом. Такое хождение по краю пропасти под недремлющим хозяйским и жандармским оком нужно было делать изо дня в день, из года в год, не зная, когда же, наконец, начнется революционный прилив и не зная, остались ли где еще революционеры, кроме тебя самого и нескольких твоих товарищей по кружку. А моральной максимой рабочих-кружковцев было: ""Если ты, кружковец, не будешь бороться за правое дело, то больше на всем широком белом свете некому это сделать" (10, с.197).
Одним из малоизвестных рядовых героев революции был Петр Моисеенко, лидер Морозовской стачки 1885г.
Становление революционера - а сперва обыкновенного молодого ткача в Орехово-Зуево началось с того, что его брату, ходившему на заработки в Санкт-Петербург, попалась в руки народническая брошюра "Хитрая механика". Прочитав ее, братья почувствовали, что у них раскрылись глаза. Одно только смущало их искреннюю религиозную совесть: как согласуется новая социалистическая вера со старой христианской? После долгих сомнений они отправились в монастырь молиться богу, чтобы он разрешил их сомнения. Но, увидев там, до какой степени безбожно живут божьи слуги, они поняли: если бог может терпеть такое поведение своих слуг, попов и монахов, значит, его, бога, вовсе нет.
Рассчитавшись таким образом с религией, Петр Моисеенко ушел в Петербург. Там он поступил работать на Новую бумагопрядильню и включился в работу народнических кружков, где, как он будет вспоминать много позднее, Плеханов научил его понимать, а Халтурин действовать. За стачку на Новой бумагопрядильне в марте 1878г. Моисеенко был выслан по этапу на родину, откуда вскоре бежал и поступил под чужой фамилией на ту же Новую бумагопрядильню. За новую стачку в январе 1879г. был выслан всерьез и надолго (хотя и без суда!) в Сибирь. Через несколько лет, когда окончился срок ссылки, он, вместе с бывшим с ним в ссылке его товарищем по Северному союзу русских рабочих Лукой Ивановым поступил работать на Морозовскую фабрику. Там они спропагандировали молодого ткача Семена Волкова, который благодаря красивой наружности и подвешенному языку пользовался большой популярностью среди работниц. Эта-то тройка рабочих активистов и возглавила Морозовскую стачку, действуя от имени Северного союза русских рабочих, о давно произошедшем разгроме которого Моисеенко и его товарищи не знали.
... Когда стало понятно, что стачка сама по себе, без посторонней помощи, будет скоро разбита, Моисеенко сквозь полицейские кордоны пробрался в Москву просить помощи у действующих там, как он надеялся, товарищей-революционеров. Но его брат, с которым они некогда читали "Хитрую механику", и к которому он обратился, т.к. сам не имел московских связей и явок, очень удивился: "Какие революционеры! Какой Северный рабочий союз! На дворе - 1885 год! Всех давно пересажали и перевешали!".
И тогда Моисеенко пошел сквозь полицейские кордоны в обратный путь, чтобы, уж если не сумел помочь, хоть пострадать вместе со всеми - чтобы не сказали ткачи и ткачихи, что организатор стачки бросил их в тяжелую минуту.
В последовавшей вслед за этим новой ссылке (где он оказал очень большое влияние на сосланного студенческого активиста А. Попова - будущего писателя Серафимовича) Моисеенко обучился столярному ремеслу, и в дальнейшем зарабатывал им на жизнь, одновременно непрерывно и неустанно ведя пропагандистскую и организационную революционную работу. В 1916г. он возглавил крупнейшую антивоенную стачку шахтеров в Донбассе. Принимал участие в революции и гражданской войне, а умер в 1923г. (о своей жизни он успел написать весьма интересные воспоминания. См. 35).
Зачем мы так подробно рассказали здесь биографию обыкновенного рабочего революционера Петра Моисеенко, которому не досталась слава Ленина и Троцкого, и который сам по себе не был фигурой таких исполинских масштабов, как Степан Халтурин или слесарь из недоучившихся студентов Людвиг Варынский, лидер Польской социально-революционной партии "Пролетариат"?
А вот зачем. Среди троцкистов и подобных им партстроителей господствует представление, что революционная партия создана, когда собрались два-три десятка исполненных благих намерений человек, которые приняли правильную программу. На самом же деле пролетарская революционная партия - это не общество по пропаганде правильной программы, но передовой отряд пролетариата, борющегося за власть. Чтобы революционная пролетарская партия действительно существовала, необходимо, чтобы широкие пролетарские массы знали ее и признавали в ней свой передовой отряд, чтобы произошли отбор и закалка тысяч революционных борцов, которые отдавали бы свою жизнь и свою смерть делу освобождения пролетариата, революционеров, которые овладели бы самыми разнообразными формами и методами классовой борьбы, чтобы широкие пролетарские массы признали бы в этих революционных борцах надежных и испытанных товарищей. Создание такой - единственной - Партии - требует огромного труда и огромных жертв, жертв, остающихся большей частью неизвестными и забытыми. Октябрьская революция не произошла бы и не победила бы, если бы не было жизни Петра Моисеенко и жизни и смерти Степана Халтурина, и пока в современные революционно-пролетарские группы не придут такие люди, как Халтурин и Моисеенко, эти групы останутся всего лишь кружками по сотрясению воздуха...

* * *
В Октябре 1917г. рабочие и крестьяне свергли власть помещиков и капиталистов и установили свою революционную диктатуру. Однако производительные силы не были еще столь развиты, чтобы можно было обойтись без начальников и господ, и поэтому место старых господ стремительно стали занимать новые. Парадоксальность ситуации состояла в том, что эти новые господа заявляли, что они борются за общество без господ и рабов и поначалу даже действительно это делали.
Подобная парадоксальная ситуация обусловила собой противоречия рабочего движения периода гражданской войны. Самые революционные и преданные общему делу пролетарии ушли в государственный аппарат и Красную Армию и перестали быть пролетариями, став частью стремительно возникающего нового эксплуататорского класса государственной буржуазии. Из остальных, более пассивных рабочих, все, кто мог, спасаясь от голодной смерти в городах, ушли в деревню, оставшиеся же, обескровленные подобными потерями и, как и промышленный пролетариат вообще, неспособные совместно управлять обществом, не могли добиться лучшего результата, чем тот, который в конце концов получился. Более того.
В начале 1918г., по мере превращения Советов из органов рабочей самоорганизации в органы отделенной от рабочих масс государственной власти, в качестве попытки создать новую форму рабочей самоорганизации возникает Движение фабрично-заводских уполномоченных. В этом движении, враждебном большевистско-левоэсеровским Советам, с самого начала доминировали меньшевики и правые эсеры, а его политическая программа сводилась к требованиям Учредилки и парламентской демократии. Но победа "парламентской демократии" в России 1917-1921гг. была самой невозможной из всех утопий, что и показала судьба Комуча и всей "демократической контрреволюции".
Совсем по-другому следует оценивать движения и организации, выступавшие в 1917-1921гг. за прямую власть трудящихся - советские крестьянские восстания ("власть Советам, а не партиям!"), махновское движение, а также такие политические течения, как левые эсеры, максималисты и анархисты. Из-за существующего уровня производительных сил, при котором невозможно было уничтожить деление общества на управляющих и управляемых, они не могли победить, но они точно так же принадлежат к вершинным эпизодам освободительной борьбы угнетенных классов, как и санкюлотское движение1793г., тогда как роль большевиков - ленинцев объективно оказалась аналогичной роли якобинцев-робеспьеристов (Характер большевизма - отдельная большая тема. Здесь заметим лишь, что большевизм, вопреки сталинистским и антикоммунистическим мифам, не был однородным течением, и впередовцы дореволюционного времени, а после Октябрьской революции децисты и рабочая оппозиция значительно отличались от ленинского направления. Сверх того, большевизм изменялся во времени под воздействием окружающей ситуации. Сила большевиков в 1917г. заключалась в том, что это были большевики с народом, и то, что к 1921г. они перестали быть с народом - не вина, а трагедия большевиков).
То, что объективно получилось в результате Октябрьской революции, было лучшим из того, что реально могло получиться, хотя бы нам и хотелось чего-то неизмеримо большего. Но этим оптимально возможным результатом оказался строй первоначального капиталистического накопления, буржуазного прогресса, осуществляемого страшной ценой экспроприации крестьянства и эксплуатации пролетариата. Уже в то время это поняли пролетарские революционеры - первыми борцы революционно-социалистических организаций, активно участвовавших в Октябрьской революции и выступавших за Советскую власть против новой бюрократической диктатуры - анархисты, левые эсеры и максималисты, - а вскоре и представители пролетарского крыла большевистской партии - децисты и рабочая оппозиция.
В работе 1931г. "Агония мелкобуржуазной диктатуры" лидер децистов Тимофей Сапронов давал следующую замечательную по своей правильности характеристику господствующего в СССР социального строя:
"С точки зрения исторического развития капитализма наш государственный капитализм не только не является высшей формой развития капитализма, а скорее его первичной формой, формой - в своеобразных условиях - первоначального капиталистического накопления, он является переходным от пролетарской революции к частному капитализму. Как в Англии (в 16-17вв.) мелкий производитель путем огораживания был лишен средств производства (см. "Капитал", первый том), так и у нас так называемая "коллективизация" отделила мелкого производителя - крестьянина от его средств производства. Хотя если в Англии "овцы поели людей", у нас бюрократические "колхозы" поели и овец, и крестьян".
Другой лидер децистов, Владимир Смирнов, подчеркивал, что "сталинский "социализм в одной стране" строится буквально на костях и крови победившего в Октябре пролетариата".
В листовке, распространявшейся на московских заводах в 1928г. и, судя по содержанию, выпущенной децистами либо какой-то иной левокоммунистической группой, говорилось:
"Рабочий класс, низведенный со степени господствующего класса, стал наемным рабочим, продавая свою рабочую силу социал-бюрократам, которые не меньше, а больше эксплуатируют рабочий класс, жирея за счет его пота... Фактически власть перешла в руки мелкобуржуазных социал-бюрократов (чиновников), организовавшись в особый класс, прикрывая свое господство и диктатуру над пролетариатом якобы существующей диктатурой пролетариата..." (цит. по 17, с.144).
В выпущенной в 1929г. листовке "Рогожско-симоновской группы пролетарской оппозиции", т.е. децистов Рогожско- симоновского района в Москве, говорилось:
"Куда идут накопления, добытые хищнической, варварской эксплуатацией труда? Они пожираются паразитическим аппаратом, чиновничеством. Чиновник - враг рабочего, чиновник - у власти. Каждому рабочему должно быть ясно, что ДИКТАТУРЫ ПРОЛЕТАРИАТА БОЛЬШЕ НЕТ. НЕТ БОЛЬШЕ ВЛАСТИ РАБОЧЕГО КЛАССА. Ренегаты и предатели задушили революцию, а теперь пытаются задушить рабочий класс, превратить его в слепое и послушное орудие своих предательских целей. НО ЭТОМУ НЕ БЫВАТЬ.
Что должны делать рабочие? СТРОИТЬ СВОЮ РЕВОЛЮЦИОННУЮ ПАРТИЮ. ВКП(б) умерла, ВКП(б) труп"
Из опыта победы и поражения Октябрьской революции эти передовые борцы революционного пролетариата извлекали соответствующие уроки. Особенно далеко продвинулся по этому пути Сапронов. Он писал:
"Если рабочий класс не хочет, чтобы его в тысячу первый раз предали вожди, то он обязан иметь к своим вождям постоянно организованное недоверие. Поздно сбрасывать вождей, когда они уже предадут пролетариат. Измены нужно предупреждать. Освобождение рабочих - дело рук самих рабочих".
Ту же мысль Сапронов повторял, полемизируя с Троцким, на взгляд которого, по мнению Сапронова, "получается, что весь вопрос в правильном руководстве и воспитании таких "кадров, которые способны опрокинуть бюрократию". Вместо революционной сознательности класса, его авангарда - партии, их боевой готовности не только опрокинуть буржуазию, но и в любой момент сбрасывать руководство, прежде чем оно успеет изменить своему классу... Я, грешный человек, думаю, что любое архиидеальное руководство, если вывернется из-под контроля и ответственности класса, непременно ему изменит. Поэтому рабочий класс за вождями, за руководством должен смотреть в оба, авторитарность, фетишизм - враги рабочего класса".
Сапронов сказал о Советской республике 1917 - 1918гг., и это было не только воспоминанием о прошлом, но и уроком на будущее, указанием на то, какой должна быть рабочая власть, если не хочет переродиться:
"Государство, рожденное Октябрьской революцией, не было самодовлеющей силой, не было государством в обычном смысле этого слова. Это государство суть пролетарская партия, советы, профсоюзы, фабзавкомы и Красная гвардия. Другими словами, государство рожденное Октябрем, - это сами вооруженные рабочие". (некоторые работы Сапронова и других децистов можно найти на www.left-dis.nl/)
Сапронов и другие децисты, как и вся старая революционно-пролетарская оппозиция, были уничтожены Великим Террором восторжествовавшей госкапиталистической контрреволюции. Однако классовая борьба не прекратилась.
Она продолжалась даже в самые давящие времена сталинского режима. Осенью 1941г. в разгар империалистической войны и патриотической истерии бастовали ткачи Иваново - Вознесенска (Упоминание об этой забастовке есть в книге В.А. Козлова (см.30 ) со ссылкой на "Исторический архив", 1994г., ?2). Тогда же, в разгар империалистической войны, восстали узники сталинских лагерей - социально-экономическое положение которых было аналогично положению рабов в античности. В январе 1942г. заключенные Воркуты, заманив большую часть надсмотрщиков в баню, обезоружили их. В восстании приняло участие 82 человека. К вечеру того же дня повстанцы заняли уездный районный центр Усть - Уса, где к ним присоединилось еще 12 человека. Последние повстанческие группы были уничтожены только в начале марта. В боях погибло 48 повстанцев, 6 покончили с собой и 8 были взяты в плен. Каратели потеряли 33 убитых, 20 раненых и 52 обмороженных. По утверждению следствия, "контрреволюционная повстанческая организация была создана в октябре месяце 1941г. отбывавшими в лагере троцкистами". Из 68 осужденных по этому делу (причем в восстании они не участвовали) 49 человек приговорены к расстрелу (45, сс.215 - 216).
И подлинными героями пролетариата были не рабы в солдатских шинелях, в эти же дни января - марта 1942г. смело и самоотверженно отдававшие на фронтах империалистической войны свои жизни за сохранение власти своих господ, но рабы ГУЛАГа, отважившиеся на отчаянную попытку либо добыть оружием свою волю, либо хоть погибнуть на воле, с оружием в руках.
После империалистической войны классовая борьба, борьба пролетариата и пролетаризированного крестьянства против системы государственного капитализма не прекратилась. По основанному на документах свидетельству историков:
"Людской протест против репрессий и налогового произвола выражался в разнообразной, порой необычной форме.
Доведенные до отчаяния колхозники поджигали дома наиболее рьяных активистов, убивали ненавистных председателей колхозов, секретарей местных партийных организаций, уполномоченных по заготовкам. Такие действия расценивались как антисоветские террористические акты. Расследованием занималась не милиция, а органы госбезопасности... Попутно проводилось изъятие оружия у населения. Многие сельские фронтовики были осуждены и получили срок за хранение именного оружия" (45, с.157).
Однако пролетарский протест в сталинскую эпоху все-таки далеко уступал по масштабам, сознательности и организованности пролетарской классовой борьбе дореволюцонных времен. И причины этого не ограничивались жестокостью сталинского террора.
Старый революционно-социалистический пролетариат, совершивший Октябрьскую революцию, исчез в результате этой революции (процесс этот многократно описывался различными марксистскими авторами, начиная с Троцкого). Новый пролетариат формировался почти на пустом месте. Практически исчезло обладавшее твердым классовым сознанием ядро, вокруг которого мог бы кристаллизироваться обладающий подобным сознанием новый пролетариат. Чтобы вырванный из деревни в процессе "коллективизации" и брошенный в фабричный котел вчерашний крестьянин смог опомниться, осознать свое новое положение и начать борьбу против него, требовалось время.
* * *
Это время наступило к 1950-м годам. Методы чересчур грубого подавления и принуждения к труду рабов строящего капитализм общества все более оказывались неэффективны. Убытки, а не прибыль, стал приносить знаменитый ГУЛАГ - это при крайней дешевизне рабского труда! (в 1952г. дотации из госбюджета - 16,4% расходов на содержание ГУЛАГа См. 45, сс. 246-247). Современная техника требовала наличия более сытой, здоровой и образованной рабочей силы, чем та, которая воспроизводилась при сталинском режиме. Необходимы были реформы.
Эти реформы, осуществленные в хрущевский период, ослабили полицейский гнет и тем самым открыли шлюзы для пролетарской борьбы, которая, в свою очередь, толкала эксплуататорские верхи к новым реформам, пока в итоге установилось новое равновесие, которое можно назвать брежневским "государством социального обеспечения" (Wellfare state).
Но даже к осуществлению этих реформ сталинские преемники приступили, лишь боясь революции снизу. Бюрократия долго раздумывала бы, что ей делать с убыточным ГУЛАГом, если бы не восстания лагерных рабов в 1953г. Эти восстания заставили ликвидировать гулаговскую систему, они же вместе со всеобщей стачкой рабочих ГДР в июне 1953г. вынудили государственную буржуазию начать идти на уступки низам, а революция 1956г. в Венгрии и городские восстания 1959-1962гг. в СССР толкнули к дальнейшим уступкам.
Масштаб подобных уступок был далеко не малый. В апреле 1956г. был отменен закон 1940г. о прикреплении рабочих к предприятиям и о суровых наказаниях за прогулы и опоздания. Трудящиеся получили право самостоятельно (при определенных формальностях) менять место работы. В сентябре 1956г. законодательно установлен минимум заработной платы (до этого в "стране победившего социализма" не существовало такого "пустяка", как минимум, ниже которого не может опускаться зарплата!). Сокращалась на 2 часа рабочая неделя, а оплачиваемый отпуск по родам и беременности увеличивался с 70 до 112 дней. (40, сс. 126 - 127).
Была введена новая пенсионная система, размер пенсий существенно вырос (до этого в "стране победившего социализма" пенсии составляли меньше 10% прожиточного минимума! См.16, т.I, с.134). Горожане стали теперь получать пенсии с 60 лет - мужчины и с 55 лет - женщины. Впервые стали получать пенсию колхозники - с 65 лет мужчины и с 60 лет женщины - но лишь в том случае, если продолжали работать в колхозах - при этом пенсию им обязан был выплачивать сам колхоз, а не государство!
В 1961г. заработная плата сравнительно с 1950г. выросла в 1,3 раза, а с учетом выплат и льгот из общественных фондов - в 1,35 раз. Развернулось жилищное строительство. С 1950 по 1964гг. городской жилищный фонд вырос с 513 до 1182 млн кв.м, т.е. в 2,3 раза. Если в 1951-1956гг. жилищные условия улучшили 38,4 млн человек, то в 1957 - 1961гг. - уже 57,5 млн. В 1956-1960гг. было введено в строй жилья почти в 2 раза больше, чем в предыдущей пятилетке.
Была отменена плата за обучение в старших классах средней школы и в вузах, введенная в 1940г. Выросли пособия многодетным семьям. Государственные расходы на бесплатное медицинское обслуживание и бесплатное образование, на различные виды пенсий и пособий составили в 1960г. 27,3 млрд руб. - почти в 6 раз больше, чем в 1940г. ! (сс. 40, 126-127, 269).
Одновременно происходил рост рабочего класса. В 1950-1961гг. численность рабочих и служащих увеличилась с 40 до 62 млн человек. Эти рабочие рекрутировались в большинстве своем из крестьян, из деревни и принадлежали к пролетариату первого поколения, к тому раннему пролетариату, который, как было показано выше, и составляет социальную основу революционно-социалистических движений:
"... в конце 50-х - начале 60-х годов абсолютное большинство "фактических" горожан родилось в деревне, и весьма немногие были горожанами во втором поколении, которое тоже несло на себе отпечатки "сельской ментальности", хотя было более адаптировано к городским условиям" (40, с.266).
Городские восстания 1959-1962гг. были последним аккордом борьбы раннего пролетариата, рабочих из вчерашних крестьян, мечтавших о мире, переделанном по справедливости.
Подробная история этих восстаний содержится в превосходной по собранному фактическому материалу работе В.А. Козлова (см. 30). Мы ограничимся здесь кратким перечислением.
1-3августа 1959г. - бунт рабочих - целинников в Темир-Тау, при его подавлении 11 рабочих убито, 32 ранено (5 из них умерли). 31 июля 1960г. - погром ингушских богачей Сагадаевых в Джетыгаре (Казахстан). 15 -16 января 1961г. - бунт в Краснодаре. Июнь 1961г. - погром милиции в Муроме (после того как в отделении милиции умер от полученного в дорожном происшествии сотрясения мозга рабочий Костиков, которого милиция задержала, приняв за пьяного, и оставила без медицинской помощи). 25 июня 1961г. - погром милиции в Бийске, а 23-24 июля - в Александрове (он, как и Муром, во Владимирской области). Наконец, 1-3 июня 1962г. - самое известное событие из пролетарских протестов этого времени, забастовка в Новочеркасске против повышения цен, расстрелянная властями. В эти же дни листовки против повышения цен и с призывами "поднимать рабочих на протест" появлялись во многих других городах (30, с.311), а рабочие волнения произошли в Омске, Кемерово, Донецке, Артемьевске и Краматорске (40, с.129).
Эти восстания происходили без какого-либо партийного руководства. Все революционно-социалистическое движение прежних времен, все большевистские оппозиции и все прочие социалистические партии были физически уничтожены сталинским террором. Возникавшие снова и снова подпольные марксистские группы очень быстро обнаруживались и громились, в их работе отсутствовала идейная и организационная преемственность, в условиях жесткого полицейского террора не было и быть не могло организованной работы, исходящей из длительной перспективы. Некоторое пересечение их со стихийными бунтами все же имело место, но до какого-то идейного и организационного руководства было неимоверно далеко.
После расстрела рабочих в Темир-Тау в городе Киселевске Кемеровской области 36-летний Иван Трофимович Жуков, заместитель начальника Киселевского городского отдела МВД по политической части (!!!), награжденный боевыми орденами участник войны написал, расклеил и отправил в ЦК КПСС 2 листовки против "советской буржуазии" за подписью "Союз справедливых" (30, сс. 97-98).
В Краснодаре во время бунта 15-16 января 1961г. действовала подпольная группа во главе с уволенным из армии бывшим офицером Виктором Горлопановым. 16 января член группы Лунев без ведома Горлопанова раскидал на ремонтно-механическом заводе горлопановскую листовку:
"Ко всем рабочим, крестьянам, солдатам, офицерам и трудовой интеллигенции! Дорогие товарищи!
Помните, что положение нашей родины критическое. И спасти это положение можете только вы, больше спасать некому. Вы должны суметь объединиться вокруг честных, твердых, избранных вами товарищей, которые сумеют объединить вас в твердую ударную силу для борьбы с советским капитализмом.
После свершения Октябрьской революции был допущен ряд ошибок, особенно после смерти Сталина (! ! !). Сынки и дочери старой русской буржуазии, пролезшие нелегальным путем в ряды партии и на руководящие посты, почувствовали полную свободу действий" (30,с.251).
Практическим выводом из этой листовки был абстрактный призыв к объединению и организации, т.к. к краснодарскому бунту "Горлопанов отнесся с настороженностью и некоторой брезгливой отстраненностью" (30, с.253), поскольку признавал оружием пролетарской борьбы только забастовку, сильно смахивая на некоторых современных "левокоммунистических" доктринеров, которые с такой же "настороженностью и брезгливой отстраненностью" отнеслись к пролетарским бунтам в Албании и Аргентине...
На суде Горлопанов (а приговорят его к 7 годам) скажет: "Я боролся за ту правду, за которую боролся Ленин" (30, с.253).
Но неверно было бы считать, что социалистическое и эгалитаристское сознание рабочих, восстававших в 1959-1962гг., формировалось капиталистическим предприятием и было порождено исключительно местом рабочего в системе капиталистических отношений. Опыт прошлой классовой борьбы и существенные элементы социалистической теории они могли усвоить даже из ... официальной пропаганды. Вопиющее лицемерие лежало в самой основе Советского Союза - капиталистического общества, именующего себя социализмом. Противоположность официальной идеологии, сохранявшей, хотя и в мумифицированном виде, многие ключевые моменты коммунистической теории, и реальных капиталистических социальных отношений не могла не бросаться в глаза каждому из тех трудящихся, кто начинал задумываться над окружающей жизнью. Использование официальной коммунистической идеологии против реальной официальной практики была для марксистских подпольных групп СССР столь же естественным явлением, как и использование средневековыми еретиками бунтовских идей Евангелия против феодальной иерархии и католической церкви.
Но корни стихийно - социалистической идеологии городских восстаний хрущевского периода неверно было бы сводить к переворачиванию официальной пропаганды. Фильмы про революцию и гражданскую войну показывались не только в конце 1950-х, но и в конце 1980-х годов, однако в последнем случае они влияли разве только на единичных идеалистических подростков.
В конце 1950-х годов события революции и гражданской войны находились намного ближе, чем в конце 1980-х годов. У рабочих средних лет 1917-1921годы прекрасно помнили их родители (они же более - менее помнили, как на самом деле жилось рабочих и крестьянам в царской России), у молодых рабочих - их деды. Живая изустная память прошлой классовой борьбы была намного сильнее, чем к исходу 20 века, когда она почти исчезла (напомним, что народные низы догородского, дописьменного и дотелевизионного общества характеризуются куда большей культурной самостоятельностью, чем разобщенные, раздавленные и изолированные наемные рабы развитого капиталистического общества. Советское общество хрущевских времен только недавно стало городским и письменным и не стало еще телевизионным). Из семей с революционными традициями происходили активисты новочеркасской забастовки Петр Сиуда (отец которого, старый бакинский большевик, друг бакинских комиссаров Джапаридзе и Фиолетова, умер в сталинской тюрьме в 1937г.) и Владимир Бахолдин.
Что всего важнее, пролетариат хрущевских времен оставался ранним пролетариатом и сохранял убежденность в возможности и необходимости иного мира, мира, где все будут вместе работать и помогать друг другу, убежденность, испокон веков поднимавшую угнетенных на восстание, ту убежденность, без существования которой у угнетенных классов революция немыслима. Эта убежденность в возможности и необходимости иного, справедливого мира исчезнет только в процессе разложения раннего пролетариата в годы брежневского "классового мира", и именно благодаря исчезновению такой убежденности, исчезновению старого коллективизма, готовности и способности к совместной борьбе пролетариат России и прочих стран СНГ окажется в 1990- 2000-е годы полностью неспособен противостоять обрушивщимся на него ужасам.
Подобная коллективистская настроенность могла долго сосуществовать с иллюзиями в отношении хороших намерений советских властей, точно так же, как крестьяне - общинники, бунтуя против господ, склонны были верить в добрые намерения царя. Вот как описывает современный историк А.В. Пыжиков предложения трудящихся СССР в отношении принятой при Хрущеве новой Программе КПСС, и подготовленной, но так и не принятой новой Конституции:
"Некоторые предлагали немедленно передать в собственность всего общества принадлежащие отдельным гражданам дома, дачи, сады, автомашины. Как отмечалось, надо полностью отдавать себе отчет в том, что будущее принадлежит коллективным формам использования предметов потребления и скоро все потребности населения в организации отдыха, досуга будут удовлетворены, а необходимость в индивидуальном строении дач полностью отпадет. Рассказывалось о времени, когда сам термин "собственная дача" или "собственная машина" будет звучать столь же нелепо, как "собственный поезд" или "собственный театр". Вместо владения автомашинами и бытовыми приборами признавалось целесообразным распространять и внедрять систему их проката. Не были забыты и вклады граждан в сберегательных кассах. Выражалась обеспокоенность по поводу хранения там значительных сумм денег нетрудового происхождения. Поэтому вклады свыше определенного минимума в 180-200 рублей автоматически должны были быть переданы государству на строительство коммунизма. Весь этот поток мыслей логически венчало предложение вообще ликвидировать деньги, а все снабжение населения передать производственным предприятиям. Некоторые развитие коллективистских форм трактовали еще шире, распространяя их на область семейных отношений. Как, например, П. Гребнюк, который считал необходимым устранить разделение людей на семьи, поскольку семья, по его мнению, является источником частнособственническо воспитания.[ До каких замечательных прозрений могли подниматься рядовые советские пролетарии первого поколения! Многие предложенные ими идеи, от упразднения индивидуальной семьи до упразднения частных автомобилей, без всякого сомнения, будут реализованы после победы пролетарской революции!] Для этого необходимо ликвидировать "способ жительства" отдельными квартирами, предоставив каждому взрослому человеку одну комнату, что избавит от вредных привычек "захламливания квартир" излишними предметами домашнего обихода, мебелью и т.д....
...пенсионерка Израилова (г.Ташкент) писала: "...частное домовладение разрослось с небывалой быстротой. Дачи, коттеджи, холлы - чего только не понастроили, к стыду нашему, советские люди... Независимо от того, на трудовые или нетрудовые доходы выстроены дома, они должны быть отобраны в доход государства, как это было при Ленине (! ! !)". Гражданин Шевченко (г. Ленинград) предлагал изменить порядок наследования имущества физическими лицами с целью запрещения перехода по наследству предметов, представляющих историческую ценность, произведений искусства, некоторых предметов роскоши, авторских прав и т.д. Все это, по мнению автора письма, должно безвозмездно переходить в собственность государства. Очевидно, что предлагаемые действия, направленные на стирание имущественной разницы между отдельными слоями населения, покоились на прочном фундаменте уравнительной психологии. Не случайно, что подобные предложения (ограничить, отобрать), как правило, сопровождались требованиями обеспечить право на жилье, недорогую одежду, продукты питания.
Уравнительный принцип доведен до абсурда (!!!) в предложении гражданина Петроченко (Могилевская обл.). Он выдвинул предложение о получении гражданами СССР независимо от возраста и профессии одинаковой доли государственного дохода. "Все будут иметь единый интерес, - рассуждал автор письма, - направленный к одной цели - получить в следующем месяце больше или меньше (сколько заработает народ за месяц). Все будут работать - и старики, и дети, потому что частной собственности не будет, ее нужно ликвидировать. Дачи, участки, скот, квартиры будут государственными... Если кому мало часов работать и захочет он больше поработать, то пусть больше других и работает, а плата ему больше других не должна быть - это общественная работа будет, а на общественной работе, кто больше будет работать, тому и почет будет больший. Таких в Советы будем выбирать и на руководящие работы. Будут и такие, которые вовсе работать не станут, а для таких государство силу применит и заставит силой оружия работать, как в заключении". Перед нами не просто предложение, а целая модель общественного устройства. Вызывет изумление и недоумение, что подобного рода взгляды разделялись в то время многими" (40, сс. 300, 308-309).

Подобный суровый уравнительский коллективизм, вызывающий у современного буржуазного сознания только "изумление и недоумение", шел от традиций древней первобытной и последующей крестьянской общины, в которых он был необходимым условием выживания, и возрождение подобного уравнительского коллективизма, как и превращение всего человечества в единую общину становятся необходимыми условиями выживания человечества в современных условиях. В документе китайских крестьянских бунтарей 19 века, тайпинов, говорилось:
"Когда есть поле - его совместно обрабатывают, когда есть пища - ее совместно едят, когда есть одежда - ее совместно носят, когда есть деньги - их совместно расходывают. Все должны жить в равенстве, никто не должен быть голоден и раздет, и никто не должен иметь излишков. Все одна большая семья - дети верховного господина, небесного императора. Если все принадлежит небесному императору, он сумеет распределить так, чтобы никто не был лишен пищи и тепла" (19, сс. 274-275).
Следует помнить о ограниченности подобного старого коллективизма. Самоорганизация без современных технических средств (т.е. компьютеров) была возможна только в сравнительно небольших людских коллективах, и необходимой вершиной общества, основанием которого являлись крестьянские общины, было организующее их на совместную деятельность (по ирригации, защите от внешних врагов и т.д.) и эксплуатирующее их государство. В добуржуазных обществах коллективные и авторитарные отношения управления доминировали над отношениями индивидуального управления, тогда как в буржуазном обществе резко преобладают отношения авторитарного управления, за ними следуют отношения индивидуального управления, а отношения коллективного управления вытеснены на задворки. Непосредственный производитель добуржуазного и раннекапиталистического общества питал иллюзии об идеализированном и идеальном государстве (это прекрасно можно видеть в тайпинской декларации и в замечательных во многих отношениях приведенных выше предложениях советских трудящихся, предложениях, авторы которых считали, что государство должно делать то, что на самом деле после коллективистской революции будет осуществлять община), но он не был до такой степени беззащитен перед государством, как атомизированный человек развитого буржуазного общества, а потому был способен восстать против государства, когда чувствовал, что оно попирает правду.
Сергей Сотников и Андрей Коркач, лидеры новочеркасской забастовки, ее герои и мученики, расстрелянные затем по приговору "социалистического правосудия", были поначалу идеальными советскими людьми.
25-летний токарь-карусельщик Сергей Сотников был членом КПСС, дружинником и нештатным инспектором по магазинам ! Позднее, на следствии, он, по утверждению следователя, "вел себя вызывающе, в беседах заявляя о том, что своими действиями он якобы выражал "интересы рабочего класса"" ( 30, сс. 326-327).
Еще более недюжинным человеком был 45-летний электрик Андрей Коркач. В 1936 - 1947гг. он служил в армии, сражался на войне, пока не был приговорен к трем годам тюремного заключения за то, что, будучи командиром эскадрона, избил подчиненного, укравшего у другого солдата полотенце, и водил его перед строем, повесив ему на шею табличку "Я вор и мерзавец, я украл у товарища полотенце". Историк В.А. Козлов пишет о нем с понятным восторгом:
"Коркач, бесспорно, был личностью волевой и сильной, его даже следователи КГБ не сумели сломить... Коркач был гораздо опаснее властям, чем хулиганы и истеричные городские пауперы. За ним стояла "советская альтернатива" переродившейся власти, альтернатива, имевшая все шансы быть услышанной и понятой рабочими. Из него стремительно, буквально на глазах, формировался тип рабочего - организатора" (30, сс. 341-342, 344).
Пока такие люди, как Коркач и Сотников, верили, что существующая власть стоит за справедливость, они защищали эту власть не за страх, а за совесть. Но когда власть подняла цены, а директор завода изрек "не хватит денег на мясо, ешьте пирожки с ливером", они восстали - и погибли за пролетарскую правду.
Таким же человеком был и Петр Сиуда, сын старого большевика, замученного в сталинской тюрьме. За участие в Новочеркасской стачке он был приговорен к 12 годам, а после освобождения делал все для раскрытия правды о Новочеркасске. Он будет убит уже много позже, 5 мая 1990года (убийц, естественно, никто не найдет), до конца оставаясь убежденным пролетарским революционером. Вот что скажет он уже во время перестройки о глотке свободы, который вдохнули новочеркасские пролетарии во время забастовки, и вот за какую программу предложит бороться пролетариату:
"Рабочие себя уже чувствовали свободными, раскрепощенными и не могли терпеть, чтобы с ними говорили высокомерно, свысока...
Может быть, это кощунственно звучит, но это было счастливое время, время духовного раскрепощения. И настроение было боевое. Была независимость, свобода. Да, она была кратковременная, но все-таки она была. Понимаете, все время было рабское ощущение: что начальник скажет, подумает. Здесь этого уже не было. Поэтому, если бы вы у кого-нибудь из новочеркассцев попросили построить события хронологически, то вряд ли бы он это смог сделать. Рабочие на часы не смотрели. Это можно сделать только по данным органов насилия, которые вели учет этих событий. Слишком мы чувствовали себя свободными, мы дышали воздухом свободы. Лично я, дыхнув тогда свободы, уже не мог встать на колени, и продолжал так всю жизнь. Но нигде никогда больше я не чувствовал такой полной свободы... У многих произошел тогда душевный переворот. Многие, как говорится, после этого прозрели. В этом как раз и заключается суть событий: "Пусть ничего не будет, пусть город так же снабжается, жилищного строительства не осуществляется, пусть так. Но уже в одном ценность этих событий, что они сорвали маску с действительности. Что власть - народная, предприятия - народные".
События показали, что общество у нас антагонистическое, что государство над народом, а не для народа, что существует класс эксплуататоров - партийно-государственное чиновничество, стоящее на платформе сталинизма - и класс эксплуатируемых, которым оставили в виде соски идеалы революции...
Надо признать, что в начале двадцатых годов, еще при жизни Ленина, начался поворот, революция пошла не тем путем. Мы не должны мечтать о возврате к НЭПу, тем более к дореволюционному периоду, а бороться за полный контроль общества над государством, за демократизацию, ту, которая была в начале революции, когда народные массы взяли судьбу страны в свои коллективные руки, и за постепенное отмирание государственного аппарата. Для этого нужно, чтобы трудящиеся организовывались в самостоятельные организации, независящие от аппарата, противостоящие ему, организации, верные интересам трудящихся и контролируемые ими" (37, сс. 38-39, 49-50).
Классовый пролетарский характер новочеркасского протеста сквозь зубы вынуждены признавать и буржуазные историки, которым в силу их социального положения много говорить о классовой борьбе не положено:
"Через скандальную и малопривлекательную картину разгоравшихся беспорядков (!!!), сквозь грубость и мат все-таки проступал классовый лейтмотив: мобилизация толпы на почве ненависти и вражды к "толстопузым" и "начальникам" (или "толстопузым начальникам"?), психологическое давление на "лояльных" и "нейтральных" - обвинения их в "измене" и "продажности", наконец, консолидирующая апелляция к "народу", "рабочему классу", которые "нас поймут"" (30, с.341).
И дальше Козлов пишет, что революционная альтернатива СССРовсому режиму "в принципе, могла была быть создана именно событиями в Новочеркасске" (с.348).
Почему эта революционная альтернатива все-таки не была создана, почему революционный подъем 1959-1963 годов окончился не "Четвертой Российской Социалистической Революцией" (в такой именно формулировке
призывал к ней в своей листовке один марксист этого периода), но брежневским "классовым компромиссом"?
Полицейский террор, громивший подпольные марксистские группы на ранних стадиях их существования, не давал возможности революционно-социалистическим настроениям и активистам выкристаллизоваться в устойчивое и мощное течение, как это произошло некогда в царской России. Отнюдь не содействовал образованию такого течения и фактический отказ подавляющего большинства интеллигенции от социализма, но об интеллигенции мы поговорим несколько позже.
Сам по себе государственно - капиталистический режим в СССР в хрущевские годы был достаточно прочен, чтобы его могли опрокинуть стихийные бунты, рабочие - листовочники и подпольные марксистские группы. Если бы смертельный кризис этого режима, в силу каких-то внешних потрясений, наступил на 30 лет раньше, то реакция пролетарских низов на него была бы совсем иной, и хотя до новой Октябрьской революции дело вряд ли дошло бы, но что-то похожее на Венгерскую революцию 1956г. - этот аналог Парижской Коммуны - было весьма вероятно.
Но внешних потрясений не произошло. Государственно-капиталистический режим сумел устоять, пойдя на существенные уступки пролетариату и тем самым обезопасив себя от революции...

* * *
Размер экономических уступок пролетариату, на который пошли совбуры ("советские буржуи" - старое, с нэповских времен, пролетарское название эксплуататорского класса в СССР) после Великого Страха 1959 - 1962гг, был значителен, и улучшение жизни пролетариев вполне реальным.
В начале 1950-х годов средняя заработная плата рабочих и служащих составляла 60-65 рублей при прожиточном минимуме 50 - 60 рублей. Поскольку на зарплату работника обыкновенно жили и его нетрудоспособные дети (в то время 1 - 2 человека на 1 работника), это означает, что "в стране победившего социализма" подавляющее большинство рабочих жило за чертой бедности.
На рубеже 1960-70-х годов средняя зарплата возросла до 120-125 рублей, а к середине 1980-х годов - до 190-195 рублей. Хотя прожиточный минимум к 1980-м годам составлял уже 75-90 руб. в месяц, это повышение заработной платы означало, что большинство рабочих вместе со своими детьми и др. иждивенцами (а из-за сокращения рождаемости и введения реального пенсионного обеспечения число таковых стало чуть меньше одного на 1 работника) поднялось уже над уровнем бедности (16, т.I, с. 134).
В значительной части был решен квартирный вопрос - к середине 1980-х годов 83% семей жило в собственных домах или отдельных квартирах (там же, с.135), хотя степень решенности данного вопроса не следует преувеличивать. От 30 до 40% человек должны были часть своей жизни жить в общежитиях, не имея даже отдельной комнаты, а в очереди на получение квартиры нужно было стоять 5 - 10 лет (там же, с.141).
Установились и закрепились 8-часовой рабочий день, 5-дневная рабочая неделя, ежегодный оплачиваемый месячный отпуск. Ушла в прошлое (как увидят пролетарии в 1990-2000-е годы, отнюдь не навсегда) тэйлористски-стахановская система выжимания пота, труд по своей напряженности и интенсивности не превосходил возможности человеческого организма. Для капиталистов, живущих беспощадным выжиманием чужого труда, это сбережение работником своего труда казалось и кажется чудовищным преступлением, и по поводу "лени" русского и "советского" рабочего всевозможные русские и нерусские буржуи и их интеллигентская обслуга произвели много крика. Но для рабочего, труд которого присваивается капиталистом, для рабочего, по своему горькому опыту знающего, что сколько ни работай, все равно не разбогатеешь и наемным рабом быть не перестанешь, подобного ослабление тяжести изматывающего изнурительного труда представляло и представляет несомненное благо. Заметим, что благом является оно и для общественного прогресса: ведь если капиталист может богатеть за счет интенсивности труда рабочих, ему ни к чему заботиться об увеличении производительности этого труда, проще говоря, если капиталист может заставить пролетариев работать по 12 часов в сутки на устаревших и изношенных станках, ему незачем покупать более производительные и экономичные современные станки.
В эпоху брежневского "классового компромисса" советским пролетариям жилось в материальном смысле много лучше, чем когда ни было во всей истории российского пролетариата (заметим, что за такую хорошую жизнь они должны быть благодарны не доброте и человеколюбию советской буржуазии, но бунтовщикам Темир-Тау и Новочеркасска, нагнавшим на эту буржуазию спасительный страх!). Большая часть советских пролетариев (не надо,впрочем, забывать о неоднородности пролетариата и о том, что сравнительное благосостояние брежневских лет охватывало далеко не весь пролетариат. Положение лимитчика сильно отличалось от положения коренного москвича) имела нечрезмерную, но ненищенскую зарплату, гарантированно-принудительный, но неизнурительный труд, гарантированно-принудительное образование, бесплатное здравоохранение, собственную квартиру, разнообразные предметы домашнего обихода, возможность туристических путешествий во время отпуска - и много чего другого в том же роде.
Чего у СССРовских пролетариев не было при брежневском рае - так это власти. А без нее, без собственной рабочей власти, все их благополучие оказалось построенным на песке, а их сравнительно обеспеченная и безбедная жизнь оказалась похожа на столь же благополучную жизнь рабочего коня или вола, о котором хороший хозяин печется, пока видит в том свою пользу, и которого тот же хозяин без малейших душевных терзаний зарежет, когда сочтет, что этого потребовали его интересы.
Если проводить менее грубое сравнение, то жизнь пролетариев в брежневские времена была похожа на жизнь крепостных крестьян, которые своими бунтами заставили помещика снизить норму эксплуатации, стать "добрым" и "хорошим". Пока помещик боялся новых бунтов, жизнь таких крестьян могла быть достаточно сносной. Но лишь только по прошествии лет помещика покидал этот поучительный страх, либо когда угроза разорения заставляла его резко повысить норму эксплуатации, либо когда старый добрый барин умирал, и на его место приходил молодой алчный преемник, как крестьяне снова узнавали, почем фунт лиха и где раки зимуют.
Отсюда можно извлечь следующую мораль: чтобы подобная злополучная история не повторялась никогда больше, пролетарии должны крепко-накрепко усвоить, что единственная гарантия их достойной и счастливой жизни состоит в том, чтобы вырвав у буржуазии путем насильственной революции власть, не отдавать ее больше никому вплоть до тех пор, пока полностью исчезнет власть человека над человеком. Взяв власть, пролетарии должны будут не уступать ни малейшей ее доли никогда и никому...

* * *
Как и любой "классовый компромисс", брежневский идиллический период, удовлетворив многие насущные нужды пролетариев в настоящем, имел катастрофические последствия для будущего этих пролетариев. Именно в это двадцатилетие были уничтожены коллективистские традиции общинного крестьянства и раннего пролетариата, была уничтожена способность пролетариев к совместной борьбе, и произошло превращение пролетариев в разобщенную массу одиноких наемных рабов развитого капитализма, рабов, оказавшихся полностью неспособными противостоять всем обрушившимся на них ужасам. Вот как описывают превращение пролетариата в толпу одиночек буржуазные социологи Гордон и Клопов:
"В жизненной обстановке советского человека, советского полунаемного - полузависимого рабочего было очень мало обстоятельств, которые могли бы учить его сознательной и активной солидарности. Расхожие рассуждения о пресловутой "соборности" сознания народного большинства кажутся нам безосновательно иллюзорными применительно к ситуации второй половины XX века, особенно в приложении к трем четвертям населения, сосредоточившемся в это время в городах. Даже если считать, что подобная "соборность" была реальностью в крестьянской общине столетия назад, от нее мало чего осталось в бетонных городских "Черемушках" 60-80-х гг. Социальный патернализм, преобладавший в индустриальных общинах [Так Гордон и Клопов называют СССРовские промышленные предприятия с точки зрения их внутренних отношениях. Название это неправильно. В старых деревенских общинах отношения коллективного и авторитарного управления в разное время сосуществовали в разных пропорциях, но пока община существовала и не разлагалась, преобладали все же отношения коллективного управления. На СССРовских предприятиях, напротив, резко доминировали отношения авторитарного управления] наших промышленных центров, также не содержал в себе ничего от подлинного коллективизма и солидарности. Это был скорее специфический "коллективистский индивидуализм", естественно выраставший из государственно - патерналистского синдрома, присущего советскому сознанию.
У крестьян, переселившихся в советские города, и тем более у их детей, родившихся в этих городах, выветрились всякие остатки традиционной деревенской солидарности [ На самом деле у первого поколения горожан такие остатки сохранялись и исчезновение их - не мгновенный акт, но процесс. Всем известно, что жители "хрущевок", пятиэтажек, куда лучше знают друг друга, куда больше способны к минимальной взаимопомощи, а равным образом куда более склонны совать нос в чужие дела, чем жители девятиэтажек, обыкновенно еле-еле знающие соседей по лестничной площадке - и только]. А современная солидарность, вырабатываемая опытом рабочего и профсоюзного движения, у нас не складывалась и не могла складываться, потому что не было ни рабочего, ни профсоюзного движения, вообще никакого мало-мальски доступного пространства свободы и самодеятельности, в котором только и способна вызревать культура трудовой солидарности. В советском обществе, бесспорно, существовала способность к героической и солидарной мобилизации перед лицом реальной военной угрозы или общей физической опасности, природной или производственной. Но почти ничего подобного не было в сфере трудовых отношений. У нас не сложились нравы, наказывающие штрейкбрехерство. Наши дети не росли в атмосфере поговорок, вроде американской рабочей присказки: "что бы там ни было, никогда не иди против забастовщиков, не пересекай линию их пикетов". У основной массы населения советских городов не было ощущения солидарности как долга, которому нужно следовать, если нарушаются права товарища, коллеги, соседа" (16, т. I, сс. 272-273).
Разобщенный и неспособный к коллективной борьбе рабочий 1965=1985гг. хотел прежде всего достатка и стабильности. Он не понимал, что все еще находится во власти независящих от него и враждебных ему чудовищных общественных сил, а потому, если хочет хотя бы жить и умереть не по-овечьи, а по-человечьи, то должен не цепляться любой ценой за достаток и стабильность, которые у него все равно рано или поздно отнимут, если сохранят свою власть над ним, эти чудовищные общественные силы, но прежде всего добыть своей силой правду и волю.
Беда в том, что разобщенный частичный рабочий, в отличие от крестьянина - общинника и раннего пролетария, не имел своей, противостоящей эксплуататорскому миру, правды и не верил в возможность добыть себе волю.

"Первые, ничтожные по мировым масштабам начатки зажиточности, первые элементы приобщения к цивилизационной норме, появляющиеся после нищеты, ощущаются особенно ценными. Поэтому в СССР, где в течение десятилетий (во всяком случае, в 30-50 -е гг.), господствовала почти крайняя бедность, где пауперизм и люмпенизация масс достигли уровня, невиданного в других промышленно развитых странах, приближение даже к минимальному достатку могло рождать в среде, пришедшей к такому достатку, склонность к отторжению всяческих идей и действий, грозящих социальными потрясениями и хаосом... Едва ли не самая распространенная наша поговорка последних десятилетий - "только бы не было войны" - выражает психологическое отношение народного большинства к внутренним распрям ничуть не меньше, чем к возможным международным столкновениям" (16, т.I, с. 144).
Благодаря такому "психологическому отношению народного большинства", оно, страшась "потрясений и хаоса", не сопротивлялось, будучи подвергаемо чудовищному ограблению хозяевами его жизни, ограблению, после которого достигнутый в 1960-1980-е гг. "минимальный достаток" превратился в саднящее воспоминание о утерянном счастье. Подтвердилась старая истина: лишь тот достоин жизни, кто готов к смерти. Лишь тот сохранит достигнутое и получит лучшее, кто способен при надобности и махнуть рукой на достигнутое, стремясь к лучшему, и, наоборот, драться за это достигнутое зубами и когтями, не боясь ни потрясений, ни хаоса, ни того, что ученые слуги буржуазии припишут ему "люмпенскую психологию".
Идеалом общинного крестьянства и раннего пролетариата, вплоть до бунтарей 1959-1962гг. был справедливый мир, где если есть поле, его совместно обрабатывают, а если есть пища, ее совместно едят, где все дружно работают и помогают друг другу. Этот идеал находился в сердцах угнетенных, а также, в большей или меньшей степени, в их реальной повседневной практике, в их отношениях друг с другом. Веря в этот идеал, они способны были давать отпор зарвавшимся угнетателям и насильникам, а затем бестрепетно идти на пытки и на плаху, т.е. вести себя как люди, а не как движимые безусловными рефлексами простейшие животные.
Советский рабочий 1960-1980-х годов не отказался совсем от идеала справедливости. Его огромная ненависть к "толстопузым начальникам" проявлялась при случае и в перестроечные годы. Но делаясь одинок и индивидуалистичен, он не мечтал уже о равной доле всех жителей СССР в национальном доходе, не мечтал о том, чтобы "каждый гражданин имел свою мастерскую или лавку, и не более, чем одну" (санкюлотская декларация 1793г.), а также и о том, чтобы каждый гражданин имел свою комнату, и не более, чем одну. Более того, он все более чутким ухом прислушивался к раздающимся все громче декларациям СССРовских интеллигентов - диссидентов против "равенства в нищете". В итоге он получит в 1990-2000-е годы нищету без равенства.
Идеалом задавленного капитализмом частичного рабочего стал достаток, общество во главе с "Хозяином" и "хозяевами", которые "сами бы жили и нам давали", и за неизнурительный труд платили бы приличную зарплату. Этот идеал размещался не в сердцах угнетенных, а по ту сторону "железного занавеса", на "демократическом" и "благополучном" Западе.
Но если сердца угнетенных были несомненной осязаемой реальностью, то демократический и благополучный Запад оказался самым мифическим из всех мифов и самой утопической из всех утопий. Как оказалось, "хозяева" могут жить сами, лишь не давая жить работникам, и для обеспечения своей собственной благополучной жизни эти хозяева должны отнюдь не платить за неизнурительный труд приличную зарплату, но, напротив, платить за изнурительный и изматывающий труд нищенскую зарплату.
В 1990-2000-е годы СССРовским рабочим, верившим "вот придет Хозяин - Хозяин все наладит", предстояло в этом убедиться...

* * *
Классовая психология перерабатывается в классовую идеологию, необходимую каждому классу для успеха в классовой борьбе, только соответствующей интеллигенцией. Революционная и социалистическая интеллигенция России 1855-1917гг. переработала коллективистские устремления общинного крестьянства и раннего пролетариата в понятную и осязаемую теорию и идеологию, без чего не победила бы революция в Октябре 1917г. Поэтому нелишним будет остановиться на вопросе, почему исчезла революционность и социалистичность русской интеллигенции в СССРовские и послеСССРовские времена.
Интеллигент-разночинец 19века был, по существу, пролетаризируемым ремесленником умственного труда, каким был и современный ему крестьянин или кустарь. Поэтому ему были присущи те же социальные и психологические свойства, что и крестьянину или ремесленнику. При этом он, владея теоретическим "книжным" знанием, умел объединить смутные идеи и чаяния трудовых масс в цельную теоретическую систему. Этот интеллигент не был интегрирован до конца в экономическую и политическую систему даже отдельных развитых капиталистических стран (достаточно напомнить огромную роль неимущей низовой интеллигенции во французских восстаниях 19века), и уж тем более в окостеневшую систему царской империи (речь идет, ясное дело, не о всей, но о разночинной интеллигенции, которая, однако, составляла заметное большинство). Реализацию своих социальных интересов, достижение своего освобождения эта разночинная интеллигенция неразрывно связывала с освобождением всех угнетенных масс, освобождением посредством антифеодальной и антибуржуазной революции. Теория народников и эсеров о пролетариате, крестьянстве и трудовой интеллигенции как составных частях единого трудового народа была более или менее адекватным выражением данной ситуации.
При развитом капитализме положение интеллигенции изменилось. Из ремесленника умственного труда интеллигент превратился в фигуру, по определению Мамардашвили, "вполне подобную фигуре "частичного рабочего" на производстве" (34, с.285. Заметим, что в данной статье Мамардашвили чрезвычайно хорошо обрисовывает продажность современной интеллигенции, благо сам полностью принадлежал к подобной категории). Как и частичный рабочий, частичный интеллигент утратил способность видеть иной мир, принял как незыблемую данность существующий хозяйский мир и свою роль привилегированного слуги капитала, заинтересованного только в увеличении выдаваемого ему оклада.
Однако в положении частичного рабочего и частичного интеллигента имеется принципиальная разница. Частичный рабочий производит прибавочную стоимость и все богатство капиталистического мира, частичный интеллигент их потребляет, являясь по своей социальной функции идеологической прислугой буржуазии. Частичного рабочего подавляют, унижают и эксплуатируют, частичный интеллигент, хотя тоже подавляется и унижается буржуазией, в силу своей социальной роли помогает унижать, подавлять и эксплуатировать пролетариат. Чем больше имеет рабочий иллюзий, заблуждений и реакционных предрассудков, тем хуже для него. Напротив, чем больше интеллигент разделяет иллюзии, заблуждения и предрассудки, которыми он обманывает пролетариат, тем для него лучше, выгоднее и комфортнее. Для частичного рабочего уничтожение революцией его задавленного и рабского положения явится освобождением, вряд ли большая часть интеллигенции сочтет освобождением уничтожение ее привилегированного положения. Строитель или доярка, которые после 4 часов привычного труда, смогут пойти в симфонический оркестр или на курсы рабкоров, отнесутся к революции совсем по-другому, чем бывший буржуазный журналист, который должен будет 4часа укладывать кирпичи или доить коров.
"Демократическое" диссидентское движение в СССР было выступлением передовых борцов новой, сознательно буржуазной, СССРовской интеллигенции. В противоположность старой разночинной интеллигенции эта интеллигенция была не революционна, а оппозиционна. Она не призывала народ к революции, а просила и требовала от властей реформ. Она хотела не уничтожения эксплуататорской системы, но закрепления и узаконения своего положения в ней - положения привилегированных слуг государства и капитала. Именно этой цели служили требования разного рода формальных демократических свобод, профессионально необходимых интеллигенции по роду ее деятельности. К трудящимся массам эта интеллигенция в подавляющем большинстве своем испытывала мало прикрытое пренебрежение, и в отличие от старой народнической интеллигенции ни малейшего "долга перед народом" не чувствовала, т.к. всегда ощущала себя ближе к нелюбимой ею власти, чем к народу. Социально-экономические идеи диссидентства колебались между реформированием государственного капитализма (к чему на самом деле сводились все замыслы о т.н. "социализме с человеческим лицом") и реставрацией частного капитализма. Существовавшее в диссидентстве левое, демократически-социалистическое течение, представителями которого являлись Абовин-Егидес, Белоцерковский и Раиса Лерт, по своей слабости и маловлиятельности было неспособно конкурировать с либеральным и русско-националистическим течениями...
* * *
"Страна победившего социализма" не существовала в гордом одиночестве, но была составной частью мировой капиталистической системы. Это становилось тем более очевидным, чем больше СССР и другие страны Восточного блока втягивались в 1960-1980-е годы в мировой рынок и международную конкуренцию. А в международной конкуренции, как известно, побеждает, получает большие прибыли и живет пышнее и роскошнее та буржуазия, у эксплуатированных которой рабочих либо производительность труда выше, либо заработная плата ниже.
Побеждать в международной конкуренции путем увеличения производительности труда, что требовало качественного скачка в производительных силах, советская буржуазия не могла, даже если бы и хотела (поползновением в эту сторону явились провалившиеся хрущевские планы "догнать и перегнать Америку" и построить "коммунизм" - на самом деле передовой капитализм! - к 1980г.). Оставался путь резкого снижения заработной платы, т.е. путь отказа от брежневской политики "классового компромисса", путь экспроприации рабочего до последней нитки и выжимания его трудового пота до последней капли - благо, что по этому пути уже двинулась при Рейгане и Тэтчер буржуазия империалистических центров Запада.
На этом пути, по которому советская буржуазия пошла с периода перестройки, она не достигла и не могла достичь уровня производительных сил, сравнимого с уровнем таковых в странах Запада (наоборот, уровень производительных сил резко упал). Чего она достигла, так это чудовищного личного преуспеяния и обогащения, паталогически-паразитической роскоши, которая показалась бы бесовским наваждением суровым фанатикам первоначального накопления - купцам - старообрядцам или сталинским директорам.
В прежнюю эпоху, когда капитализм находился в своей фазе подъема и являлся революционным общественным строем, он был жесток и безжалостен ничуть не меньше, чем современный упадочный капитализм. Страдания крестьян, согнанных при "коллективизации" с земли и загнанных на завод, стоят страданий безработных, выгнанных с этого завода, когда производство на нем в 1990-е годы рухнуло. Но в первом случае мы имеем дело с оплаченным чудовищной ценой общественным прогрессом, а во втором - с оплаченными столь же чудовищной ценой упадком и деградацией.
Сталинский директор имел право искренне верить, что создает великую страну и даже строит социализм (и он действительно закладывал фундамент социализма в том смысле, что создавал развитые производительные силы), современному нувориши не на что сослаться для своего исторического оправдания, кроме как на жажду барыша и наживы. Перефразируя феодального - а потому резко антибуржуазного - реакционера 19в. Константина Леонтьева, рабочие и крестьяне, недоедая и выбиваясь из сил, работали, ученые изобретали, поэты мечтали, герои шли на плаху, чтобы в конце концов на мерседесе приехал некто в бордовом пиджаке, сгреб все себе в карман и провозгласил: "Ша! История закончилась!".
"Ладно!",- ветви сказали,
Но ствол безмолвно ждет.
"Давай!", - орут гости в зале,
Но хозяин предъявит счет.
И действительно, если хозяин, т.е. трудовая масса, за счет труда и мук которой разыгрывалась и разыгрывается трагедия всемирной истории, в конце концов не предъявит свой счет тем, кто обильно и роскошно пировал в разгар чумы, тогда род людской жизни не заслуживает - и жить не сможет...

* * *
Буржуазия не является единым сознательным субъектом, и переход от государственного к государственно-монополистическому капитализму на территории СССР в 1985-1991 гг. произошел не вследствие заранее разработанного плана, но методом тыка, явился результатом столкновений и борьбы разных групп, течений и настроений советской буржуазии.
Ситуация, когда господа дерутся между собой, выясняя, как лучше драть шкуру со своих рабов и кому должна достаться большая часть этой шкуры, - такая ситуация при прочих равных условиях много благоприятней для борьбы рабов против господ, чем ситуация, когда господа дерут с них шкуру вместе и дружно. Пока господа выясняли, в каких формах и с какой скоростью переходить к "рынку и демократии", они, отвлекясь на подобный междусобойчик, поневоле утратили контроль над своими рабами. И рабы не замедлили этим воспользоваться.
Первым массовым рабочим выступлением нового периода стала шахтерская забастовка летом 1989г. Во время этой забастовки во многих шахтерских городах создалась ситуация фактического двоевластия, наряду с прежней бюрократической властью возникла власть стачкомов. Эти стачкомы осуществляли рабочий контроль над производством и распределением, запретили продажу алкоголя и организовали рабочие дружины для борьбы с преступностью. Этими рабочими дружинами в Донбассе было раскрыто несколько банд, долгое время занимавшихся квартирными кражами (см. 42,сс. 110-111. Подробнее о двоевластии во время шахтерской стачки 1989г. см. 25, сс. 84-85).
В обращении созданного на основе шахтерских стачкомов Союза трудящихся Кузбасса, принятом в ноябре 1989г., говорилось:
"Товарищи!
Несколько месяцев назад шахтеры и металлурги, строители и транспортники, служащие и интеллигенция, пенсионеры и молодежь вышли на улицы, чтобы сказать решительное "нет" прошлому; нет! - административно-командной системе; нет! - пренебрежительному отношению к нуждам народа; нет! - социальной несправедливости; нет! - отступлению от социализма...
Союз трудящихся Кузбасса - выражение решимости народа взять дело перестройки в свои руки... [Мы] Хотим доказать, что способны не только трудиться на полях и в забоях, но и, когда это необходимо, брать на себя всю полноту ответственности. Ответственности за труд и быт наших жен и матерей, за счастливое детство наших детей, за обеспеченную старость наших родителей, за чистоту воздуха и рек нашей большой и малой родины, за судьбу социализма в нашей стране.
...Наши принципы: фабрики и заводы - рабочим, землю - крестьянам, средства и продукты производства - трудящимся, Советам - истинное народовластие, с КПСС - сотрудничество в решении хозяйственных и политических задач" (28, сс. 150 - 151).
Не мудрено, что уцелевшие с доперестроечных времен старые марксисты - подпольщики, а равным образом появившиеся в небольшом количестве молодые марксисты могли иметь надежды на грандиозные перспективы нового рабочего движения в России, надежды, о которых говорится в приведенном в начале нашей работы высказывании А. Гусева. Уже известный нам герой новочеркасской забастовки Петр Сиуда говорил в 1988г.:
"Я не думаю, что трудящиеся пойдут за теми, кто хочет реставрации капитализма... Да, трудящиеся разочаровались в коммунистической партии, не верят ей... Но в массе своей они верят делу революции, делу наших отцов...
Понимаете, трудящиеся все-таки верят большевизму... Они интуитивно верят, что здоровое развитие нашей страны должно происходить на социалистической основе. Это их классовый инстинкт". (37, сс. 49-50).
Однако все подобные надежды оказались жестоко обмануты. События в который уж раз показали, что "классовый инстинкт" - вещь необходимая, но явно недостаточная, и что для ведения классовой борьбы необходимо классовое сознание, которое, хотя и невозможно было бы без опоры в соответствующем классовом инстинкте, но все-таки отнюдь не сводится к рефлекторному "вздоху угнетенной твари".
Борющимся в 1989-1991гг. пролетариям было присуще чрезвычайно спутанное и неясное сознание - куда более спутанное и неясное, чем борющимся пролетариям 1959-1962гг. Стремление вновь обрести человеческое достоинство и взять на себя всю полноту ответственности парализовывалось рыночными и демократическими иллюзиями, надеждой, что достичь человеческого достоинства и подлинной свободы можно будет посредством введения "рыночной экономики" и "парламентской демократии", которые на самом деле согнут трудящихся в еще более крутой бараний рог.
В уставе Союза трудящихся г. Инты, принятом в начале 1990г., среди главных целей этого Союза было названо "Содействие передовым политическим взглядам, учет многообразия идей и форм экономического развития, основанных на принципе "Свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех"" (43, с.358).
Если для Маркса в свое время необходимым условием общества, в котором "свободное развитие каждого станет условием свободного развития всех", было уничтожение товарного производства с присущими ему "многообразием идей и форм экономического развития", то наивные шахтеры искренне верили, будто "свободное развитие каждого" будет обеспечено введением "рыночной экономики" и "свободы частной инициативы". Очень скоро им предстояло чрезвычайно болезненно в этом разочароваться...
Общинно-коллективистские традиции, хотя уже чрезвычайно сильно разложенные в брежнеское время, все-таки продолжали еще существовать. Классовая ненависть к эксплуататорам, к богатым и властным, к "толстопузым начальникам", к "номенклатуре", но равным образом к "спекулянтам" и "кооператорам", оставалась отличительной чертой народного сознания в 1989-1991гг.. Но не было привычки, способности и готовности к совместной борьбе, не было веры в возможность иного мира, той веры, которая была у рабочих в 1917г. и без которой никакая революция немыслима, не было, наконец, людей и сколько-нибудь реальных организаций, которые могли бы дать великому гневу и великой ненависти угнетенных масс ясную и определенную программу действий и увлечь широкие массы на борьбу за эту программу. Социалистически настроенных интеллигентов во время перестройки оставалось весьма немного (и какого пошиба "социализм" был у подавляющего большинства из них!), тех из них, кто пытался систематически и регулярно вести пропаганду в пролетариате, насчитывалось еще на два порядка меньше, а таких интеллигентов и передовых рабочих, кто имея революционно-социалистические взгляды, пользовался бы известностью и уважением у сколько-нибудь значительных групп пролетариата (хотя бы в масштабах одного завода), по всем необъятным просторам СССР можно было пересчитать на пальцах одной руки...
При всем при том и государственная, и стремительно складывающаяся частная буржуазия боялась пролетариата. Председатель ЦКК КП РСФСР (замечательная была "компартия"!) Н. Столяров писал 6 августа 1991г. в "Комсомольской правде" (замечательная "Комсомольская правда"!):
"...Тревогу сегодня вызывает другое.
В [рабочем] движении набирает силу старая инерция, которую можно назвать желанием начать все сначала. Снова звучат большевистские лозунги (!!!) против власти (тогда царской, теперь президентской), снова следуют разоблачения "агентов империализма", призывы к формированию рабочих комитетов на предприятиях - по существу, параллельных органов власти - для борьбы с законами о разгосударствлении, приватизации и т.п." (цит. по 25,сс. 85-86).
Достаточно лево, для ее социального положения, настроенная преподавательница МГУ им. Ломоносова Н. И. Разуваева констатировала в своем спецкурсе, что к 1991-1992 годам "в массовом сознании рабочих стало более заметно противопоставление собственных интересов интересам государственным. Получило распространение мнение, что старые и новые государственные структуры работают лишь на себя, усилился поиск классовых врагов, классовое противостояние. Это было напрямую связано с социальной неустроенностью рабочего человека.
Налицо ситуация, когда на повестку дня России острее, чем прежде, встал рабочий вопрос" (42, сс. 122 - 123).
Но страхи врагов пролетариата оказались столь же безосновательны, как и надежды его друзей...
* * *
Великая экономическая катастрофа 1990-х годов нанесла по рабочему движению перестроечных лет смертельный удар.
Требования отставки Горбачева, введения "парламентской демократии" и "свободного рынка" были удовлетворены - но до какой степени реальные "демократия" и "рынок" оказались непохожи на воображаемые! Один современный западный марксист заметил, что разочарование народа в прошлых революциях (Великой Французской, Октябрьской и др.) происходило оттого, что они не реализовали того, чего ждали от них трудящиеся массы - Великая Французская революция не ввела строй свободы, равенства и братства, а Октябрьская революция не установила советскую власть и социализм. Антикоммунистические и бархатные "революции" 1989-1991 годов осуществили то, чего от них хотели - создали "рыночную экономику" и "парламентскую демократию", - и именно поэтому народ в них разочаровался. Реальные "рынок" и "демократия" не имели ничего общего с иллюзорными представлениями о них. Общественные низы, разочаровавшись в "коммунизме", почти сразу вынуждены были разочароваться и в "демократии". Два подобных разочарования подряд не могли не породить апатию и безнадежность, абсолютное неверие в возможность изменить мир.
"Шоковая терапия", т.е. чудовищная инфляция 1992-1993 годов, повлекшая грандиозное падение жизненного уровня, оказала на трудящихся не революционизирующее, а парализующее воздействие. Вот что пишет об этом очень левый социал-демократ Борис Кагарлицкий:
"Освобождение цен в январе 1992г., стремительное падение жизненного уровня и резкое изменение условий жизни привели к совершенно не тем результатам, на какие надеялись лидеры неокоммунистов. "Шоковая терапия" парализовала волю и сознание людей. На несколько месяцев нормальному работнику вообще стало не до политики. Всех волновало только одно: как выжить?... Советский человек, совершенно не приученный жить в условиях рынка, оказался брошен в неуправляемую стихию. Не понимая, что творится вокруг, каждый пытался выплыть в одиночку.
Неокоммунистические [на самом деле - КПССовские по происхождению и социал-фашистские по политическому характеру] организации не желали с этим считаться. Каждые две или три недели они проводили очередной митинг...На митингах было много людей: по сравнению с "доавгустовским" периодом движение заметно выросло. Но вскоре рост прекратился. Митинги становились как бы ритуальным сбором одних и тех же товарищей.
Не менее характерно, что на улицах сначала почти не было людей средних лет. Власти утверждали, что протестуют только пенсионеры. Это было ложью. На улицы выходило немало молодежи... Но люди среднего возраста, обремененные семьей, необходимостью кормить и одевать детей, пытавшиеся сохранить работу, и хоть как-то поддерживать привычный образ жизни, на митинги не ходили" (27, с. 182).
В условиях экономического краха, неработающих предприятий, неоплачиваемых отпусков и чудовищной инфляции, пролетарии не столько эксплуатировались как рабочие, сколько разорялись и страдали как потребители. При этом инфляция била не только по пролетариям, но по всем слоям с невысокими, а главное, неменяющимися доходами - по госслужащим, пенсионерам и т.п. Наблюдалось поверхностное сходство с санкюлотским движением 1792-1795гг., которое объединяло все малоимущие слои, страдавшие от дороговизны - самостоятельных ремесленников, их подмастерьев, рабочих мануфактур, вдов, сирот и инвалидов.
Но именно сравнив "Трудовую Россию" 1992-1993гг, т.е. периода, когда она была массовым движением и пыталась бороться за власть, с санкюлотским движением 1792-1795гг., можно убедиться, что самостоятельного производителя добуржуазных и раннебуржуазных времен отделяла от пресловутого "среднего класса" эпохи позднего капитализма огромная пропасть.
Ремесленник или крестьянин, привыкший жить, работать, сражаться и умирать вместе со всем миром, т.е. общиной, цехом или кварталом, умел не только требовать от государства, чтобы оно соблюдало справедливость, но и подкреплять эти требования своей силой. Обычным ответом французских городских низов на дороговизну во время бунтов 17-18вв., вплоть до Великой революции 1789-1794гг, была "народная таксация", когда торговцев заставляли продавать продовольствие по справедливой цене. В России 1992-1993 годов ничего подобного не было - и быть не могло.
Одинокий и лишенный опыта активной коллективной борьбы "советский" рабочий или служащий привык считать, что государство ему все "дает", т.е. соблюдает неписанный общественный договор: за то, что работник работает и не бунтует, он получает достаточную для скромной, но не нищей жизни, зарплату, а также ряд прочих благ. Механизм, по которому государство у работника сперва его труд отнимало, и лишь затем осуществляло перераспределение продуктов этого труда, перераспределение, в результате которого работник получал часть у него отнятого обратно, этот механизм оставался для работника весьма темен - как темны оставались и причины, почему государство проводит перераспределение именно в таких пропорциях и по каким оно с неизбежностью должно будет перейти к совершенно другому типу перераспределения. Теперь, когда государство этот договор нарушило, и продолжая отнимать у работника его труд, львиную долю этого труда перераспределяло теперь не на производственое накопление, частью чего являлась и ненищенская зарплата, как делало оно в брежневские годы, но на паразитарную роскошь алчной своры чиновников и "новых русских" - словом, когда государство, прежде "все дававшее", теперь это "все" отняло, "советский" работник не имел силы и смелости все это у государства забрать себе, но умел лишь подняться до печального вопля "Государство, верни!" и надеялся, что государство снова станет хорошим и справедливым, лишь только на месте оказавшихся вражьими шпионами Горбачева и Ельцина встанет кто-то другой (те пролетарии, у кого хватало силы и смелости у государства забрать, шли в 1992-19993гг. не в революционеры и даже не в анпиловцы, а в бандиты, благо возможностей для расхищения всего и вся в это время открылось очень много).
Массовое трудороссовское движение рухнуло в октябре 1993г., когда объединенная "право-левая" и парламентско-внепарламентская оппозиция бестолково и бездарно проиграла бой. После этого стало ясно, что скинуть Ельцина с той же легкостью, с какой он скинул Горбачева, не получится, и новые порядки пришли всерьез и надолго.

Экономический крах продолжался и уничтожил приблизительно половину промышленного потенциала. Этот крах сделал невозможными первичные и наиболее простые формы классовой борьбы. В самом деле, как бастовать, если завод все равно не работает?
Чудовищный экономический кризис еще более разобщил и без того разобщенных и не привыкших к коллективной борьбе пролетариев, вынуждая их в поисках индивидуального выживания либо совсем уходить с заводов, либо - в большинстве случаев - формально оставаясь на них, но не получая месяцами задерживаемую скудную зарплату, либо получать основные доходы от побочных заработков (что было больше распространено в крупных городах), либо выживать за счет обработки огородов, помощи деревенских родственников и т.п. (преобладало в депрессивных районах).
В этой обстановке рабочее движение 1989 - 1991гг. рассыпалось и исчезло почти бесследно, а большая часть его лидеров оказалась интегрирована в буржуазный мир. Вот как описывают подобное превращение вождей шахтерских стачкомов и независимых профсоюзов Гордон и Клопов:
"В конце 80-х гг. и в первые годы следующего десятилетия в рабочем движении действовало целое созвездие талантливых и сильных личностей. Госсоциалистическая [на самом деле - госкапиталистическая] система подавляла инициативу и независимую деятельность одаренных людей с "лица необщим выраженьем", активным характером, не склонных к бездумному подчинению, готовых отстаивать свою точку зрения. Развертывание нового рабочего движения дало многим из этих людей возможность самостоятельных действий, реализации своих способностей и антитоталитарных устремлений. Мало того, на рубеже 80-х-90-х гг. эта возможность оказалась для тех из них, кто принадлежал к рабочей среде, главной, если не единственной. Другие пути широкой активности для большей части сильных личностей из народных низов оставались еще закрытыми. В результате в рабочем движении и в новых профсоюзах сосредоточилась тогда повышенная доля сильных, талантливых, энергичных активистов. Их самоотверженные усилия обеспечивали быстрое первоначальное развитие новых профсоюзных образований.
Однако к середине 90-х гг. обстановка изменилась. Новые пространства деятельности открылись и для активных людей из рабочей среды. У них появилась возможность включиться в бизнес (иногда, к несчастью, далекий от законности [! ! !], в политику, пойти на государственную службу. Новые возможности часто сулили большие материальные, культурные и карьерные блага, нежели продолжение профсоюзной работы. К тому же, у активистов свободных профсоюзов, как и у основной части российских общественных движений антитоталитарной направленности в конце 80-х - начале 90-х гг., не было сколько-нибудь развитого демократического мировоззрения. Рабочим вожакам были присущи ярко выраженные антитоталитарные настроения и эмоции, но у многих из них не было ни социал-демократической, ни социально-либеральной, ни религиозно-демократической, ни любой другой демократической идеологии, пригодной для рабочего движения в современном мире [ какая идеология пригодна для рабочего движения в современном мире, господа Гордон и Клопов принялись судить с несколько преувеличенным самомнением]. Соблазны открывшихся перед ними возможностей оказались поэтому особенно притягательными, и ими воспользовались также и те активисты, которые, будь у них более ясные убеждения и большая преданность рабочему делу, могли бы стать самыми выдающимися лидерами новых профсоюзов" (16, т.I, с.211).
Наши "социологи", ранее верой и правдой служившие госкапитализму, который они именуют "госсоциализмом", а теперь пошедшие в услужение российскому государственно-монополистическому капитализму, несколько искажают реальное положение дел. Рабочие активисты и лидеры эпохи перестройки не были алчными карьеристами, жаждущими только любой ценой выбиться наверх. Они имели более - менее сформировавшиеся, более или менее продуманные политические убеждения. Беда заключалась именно в том, что эти убеждения во всех их вариантах - "социал-демократическом", "социально - либеральном", "религиозно-демократическом" и т.п. - были "демократическими", т.е. буржуазными. А с такими буржуазными убеждениями было вполне естественно и нормально либо самому попытаться пролезть в буржуи, занявшись "бизнесом", обыкновенно "далеким от законности", либо пойти в услужение той или иной группе буржуазии на политическом и профсоюзном поприще. Чего катастрофически не хватало у рабочих активистов эпохи перестройки, так это революционно - социалистических убеждений (разделяющих их были буквально единицы), а только наличие таких революционно - социалистических убеждений могло предохранить от измены рабочему делу...
О том, что именно тред - юнионизм был господствующей струей в рабочем движении перестроечных лет, а также последующего периода, и что именно доминирование тред-юнионистских идей и настроений вело к интеграции рабочих лидеров в буржуазный мир, пишет один из редких рабочих активистов, имеющий последовательные революционно-социалистические взгляды:
"Все украинское [ а российское от него не отличалось]рабочее движение 90-х годов (смерть которого наступила к рубежу столетий) было сугубо тред-юнионистским и в подавляющем большинстве случаев относилось с предупредительной почтительностью к буржуазной законности и правопорядку. Политические требования, которые, казалось бы, могли поставить под вопрос эту законность и порядок, выдвигались крайне редко. Наиболее политизированными были события лета 1993г., когда очередная массовая стачка шахтеров Донбасса и присоединившихся к ним рудокопов Кривбасса, с вроде бы начинавшимся пешим походом из Донецка на Киев, выдвинула (через стачкомы и НПГ) формулу "недоверия президенту и парламенту" буржуазной Украины и требование их досрочного переизбрания. Такая политизация конфликта, хотя и не являлась вызовом власти буржуазии, как таковой, все таки была большим шагом вперед по сравнению с голым "экономизмом" предшествующей, да и последующей стачечной борьбы. Это, пожалуй, было пиком того, чего мог бы добиться пролетариат в русле тред-юнионистской политики. Пик достигнут не был, но тупики тред-юнионизма были продемонстрированы весьма убедительно. Досрочные перевыборы важнейших элементов буржуазной государственной власти были обещаны шахтерам и рудокопам на осень 1993г. и... движение схлынуло. Гос.чиновники, как это нетрудно было предвидеть, вскоре публично отказались от своих обещаний и рабочее движение не смогло уже ничего противопоставить этому вызову. Волна стихийного подъема схлынула, вплоть до нового всплеска стачечной борьбы 1996г. в Донбассе. В Криворожье, после фиаско 1993г., стачечная борьба вообще прекратилась. Наверное, анархо-синдикалисты согласятся с тем, что требования рабочего движения в событиях лета 1993г., не выходили из общего русла буржуазной политики, при всей своей сравнительной радикальности и даже явном пренебрежении к "писаным законам". Подавляющее большинство украинского рабочего актива 90-х годов, начиная от лидеров и до почти всех низовых стачечных борцов, было заурядно тред-юнионистским. Поэтому эти люди не только с большим почтением относились к "рамкам закона", но и были прямо враждебны к любой попытке идейно-социалистической политизации трудовых конфликтов. Такой рабочий актив, во первых, отражал колоссальное давление иждивенческих настроений нашего пролетариата, который не представляет пока себе иных жизненных перспектив, кроме каким-то внешним образом улучшенной (желательно, каким-нибудь "благодетелем"-начальником) доли наемного раба. Во вторых, этот актив, вольно, нет, скорее невольно, но вполне объективно являлся проводником буржуазной = социал-демократической (для большей части ХХст.) политики в рабочем классе"... (21)

Ваш коментарий будет первым

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять коментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт.

Powered by AkoComment Tweaked Special Edition v.1.4.6
AkoComment © Copyright 2004 by Arthur Konze - www.mamboportal.com
All right reserved